?

Log in

No account? Create an account
Блин, какой же все-таки страшный сайт - "Одноклассники" ))) Приезжаешь вот так домой в 2 часа ночи с открытия модного клуба, шатаясь, раскидываешь по квартире прокуреные шмотки - джинсы DKNY, топ YSL и соответствующее им бельишко, в крови еще бушует шампанское и танцевальный драйв, и ты на ходу орешь в фейстайме какую-то веселую и пьяную дурь своему американскому бойфренду, у которого в Лос-Анджелесе день-деньской и совещание, пугая толстого ленивого кота, врубаешь соседям "Рок-н-ролл этой ночью", чтоб жить не скучно было, - а потом заходишь в "Одноклассники" на кой-то черт впервые за пару месяцев, а там параллельная Вселенная, бл**ь!! )) В которой разожравшиеся до силуэта клизмы тетки с лаковыми начесами (!!) на головах фотографируются в своих ужасающих малахаях а-ля 90-е на фоне поражающих воображение "богатых" мебелей с завитушками и - непременно!! - цветастых ковров, доставшихся им по наследству от родителей, которые фотографировались на этом фоне еще при Сталине.... и самое восхитительное - они ставят друг другу эти свои "классы" и пишут комментарии в стиле "Людочка! (Манечка, Олечка, Дусечка ) Ты просто красавица! Королева! Женщина-мечта!", бл**ь. И ты сидишь голой задницей на кожаном диване и ржешь, перекрывая и музыку, и соседей, и кота, сраженный в самое сердце этой невыносимой ироничностью бытия - потому что со своими реальными 90-60-90, йогой, вегетарианством, японским эко-маникюром и французской гилауронкой во всех местах потенциальных, бля**ь, морщин, ТЫ НИ ХРЕНА НЕ ОЩУЩАЕШЬ СЕБЯ И ВПОЛОВИНУ ТАКОЙ КРАСИВОЙ, КАК ЭТИ УЖАСАЮЩИЕ БАБЫ, - в которых ты с трудом различаешь черты своих бывших одноклассниц. Нахер, удалю профиль к чертям, сил нет так ржать и плакать в ночи )))

Музыка для мужика (с.)

Такое дело - ничего больше не хочется. Совсем.

Совсем скоро - Лос-Анджелес, сбывшаяся мечта. Совсем скоро - Джеи, мечта, грозящаяся сбыться тоже. Вокруг - работа-люди-разговоры. Внутри - только музыка.
Музыка.

Какая-то неведомая, страшная, древняя сила - делающая тебя счастливым, несмотря ни на что. Вообще - ни на что.
Сидишь посреди полной разрухи, посреди ядерного полигона, в который превратилась твоя жизнь, и счастливо лыбишься, коряво выстукивая бит к "Бошетунмаю". И всё. Понимаете, всё. Ничего больше не надо.

Мама звонит из своего санатория, волнуется, спрашивает меня, великовозрастную деточку, кем я стану когда вырасту чем я собираюсь заниматься дальше - подразумевая "на что ты будешь жить в Москве". Я дышу в трубку и молчу, я не знаю, что сказать - я не думала всерьез об этом. Я знаю, что так или иначе справлюсь, выгребу, найду наименее затратный по времени-силам вариант заработать себе на житье-бытье, остальное просто не имеет значения. Потому что всё, чего я действительно хочу - это музыка. Маме этого не скажешь, понятное дело, мало ей от меня разочарований в жизни - журналист, писатель, поэт, так теперь еще и это ) Своих надо беречь.

Я берегу. Просто когда встревоженные последними трешевыми событиями в моей жизни друзья участливо заглядывают в глаза, осторожно, как у больного, спрашивая, чего бы мне хотелось, я едва успеваю проглотить честное "играть на барабанах".

Как я учусь - это отдельная история, конечно. Тяжко чувствовать себя дебилом и косоруким чучелом после стольких лет жизни в модусе девочки-отличницы, у которой все всегда получается быстро, легко и лучше всех. Но странным образом меня это не смущает - меня вообще ничего не смущает, когда я чего-то вот так - по-настоящему! - хочу.

Поэтому каждое воскресенье я в 12 часов выхожу из дома и тащусь через весь город в школу, где меня ждет заранее задолбанный мыслью о моем обучении преподаватель по имени Кирилл ) Там я провожу от трех до пяти часов, парализованная ужасом и стыдом за собственную тупость, пытаясь медленно и осторожно повторить упражнения, биты и рудименты, которые Кирилл мне показывает. Из-за того, как мне страшно и стремно, я тупею окончательно, и поэтому тайком записываю все на диктофон, чтобы потом дома послушать, как правильно это звучит и попробовать воспроизвести, - а мои руки, которые, без ложной скромности, можно во многих вещах смело назвать золотыми, превращаются в крюки, которыми нереально держать правильный хват. Кирилл устало шипит, чтобы я перестала зажиматься и что удар должен идти от плеча, встает сзади и начинает играть моей рукой, отчего я деревенею намертво, ибо не выношу когда меня трогают посторонние люди ) Так проходит первая часть урока )

Потом мы идем курить - он курит, я потею на ветру и прихожу в себя. Потом психика, сжалившись, вырубает предохранители, я перегораю - устаю бояться и нервничать, сажусь за установку и просто начинаю что-то играть, не думая. И вот пока я не задумываюсь, как оно получается (ага, левая 16-ми по хету, правая 4-ми по рабочему, бочка восьмыми с двойным на каждом такте и тд))) - оно так или иначе получается!

Дома я стучу все время. Нет, серьезно - ВСЁ время. Просыпаясь, мысленно прохожу упражнения, сосредоточившись на "чтении" нот и пауз - нотная грамота, не привитая с детства, делает моим мозгам так больно, что заставляет впервые в жизни усомниться в их качестве, а то и в наличии. В течении дня, когда есть свободное время, я торчу в инете, на ютубе, либо проходя видео-уроки, либо просто отсматривая крутые сеты крутых дядек. Вечером наступает время домашней работы на пэде - и, иногда, к радости соседей, на рабочем барабане, вполсилы, конечно. Тут как раз очень помогают диктофонные записи, сделанные на уроках - проще всего повторить тот или иной рудимент мне именно на слух, потому что когда я читаю аппликатуру, то нифига не слышу в этом наборе ударов мотив, увы, я лох. Ну и да, все остальное время я тупо отстукиваю на всех поверхностях в квартире всю музыку, которая у меня с утра до вечера играет на муз.центре. Это, чаще всего, Кино или Алиса, но может быть и боссанова, например.

Самое прекрасное - это когда я еду куда-то по делам по городу и в перерывах между собственно встречами с людьми, барабаню на коленках. Палочками. ))) В такси, на улице на ходу, и тд. Даже в трамваях, которые для Краснодара то же, что метро для Москвы - спасение от многочасовых пробок. Просто мне безумно нравится держать палочки в руках, привыкать к ним, делать их своими.

Просто это и правда - всё, что я хочу.
Всё, что делает меня счастливой.
Что помогает жить.

Шизофреническое.

Банальный маятник.
Качает меня, мотает, с тошнотворной скоростью забрасывая то в эйфорическое "жизнь прекрасна", то в отчаянное "жить не хочу". В промежутках успеваю наспех "приметать" себя к реальности нитями каких-то дел-забот повседневных: котика в ветклинику на укол свозить, еды купить в супермаркете (готовой, да, той самой, на которую в прошлой жизни я так надменно-презрительно поглядывала, закупая продукты для домашнего ужина - который готовился в четыре руки). Нитки дряхлые, швы паршивые, - реальность ускользает из-под ног дешевым атласом, еле-еле держусь на ней корявой заплаткой. Второклашкиной аппликацией.

Из вечного трехлетки, вприпрыжку скачущего по тротуарам от невозможности удержать в себе пузырящееся бездумное счастье БЫТЬ, - стремительно взрослею сразу куда-то в старость. В созерцательное безразличие, с которым нахохлившиеся на лавочке во дворе бабульки невидяще глядят куда-то поверх щетинистых крыш домов, не чувствуя холодного ветра. Так же кутаюсь в сто одежек, так же прячу заледеневшие ладошки в бездонные карманы, так же равнодушно гляжу, как проходит жизнь.

...ребенок во мне живуч, как все дети - даже те, которых сдают в детдома из настоящих домов. Уже почти смирившийся с казенной спальней и запахами, с бесцеремонностью чужих взрослых людей, с их пропитанными хлоркой пальцами, лезущими в рот и в душу (медосмотр), - он все еще видит цветные сны, в которых если позвать: "Папа!", папа непременно придет. Такие сны про надежный мир, которого больше нет.

Когда он видит эти сны - я плачу. Некрасиво кривлю и отворачиваю лицо, и глотаю горячие слезы, задыхаясь посреди своей ускользающей реальности.

Уходящую все дальше в себя старуху, целыми днями торчащую на ветру посреди бетонной коробки двора, эти слезы раздражают, мешают ей смотреть вникуда.

Люди врут, когда говорят, что от тоски нельзя умереть. От тоски не умирают только взрослые - особенный сорт людей, утративших способность слышать плач ребенка.
Дети и старики от тоски умирают то и дело, захлебываясь в безвоздушном пространстве не-любви.

Я - и то, и другое сразу.
У меня слишком маленькое и глупое сердце для такой огромной тоски - жить и знать, что сколько не кричи: "Папа!", никто никогда не придет.
Эта осень меня доканает. Слишком красивая. Слишком живая, слишком под кожу.
По утрам от чашки с чаем поднимается пар, а босые ноги приходится поджимать под себя, устраиваясь в кресле за столом - холодно.

усталость приходит неслышно, ее шаги
тонут в шорохах осени за окном.
я достаю с антресолей куртку и сапоги,
я закупаюсь специями и вином:
осень - время варить глинтвейн и болеть,
глядя на черное небо в асфальтовых лужах.

...я так хочу хоть чего-нибудь захотеть!
я так хочу, чтобы мне кто-то снова стал нужен.

но в доме моем ледяные полы и постель,
в доме моем - "Кино" из сипящих колонок,
ветер тихонько качает скрипучую дверь,
и за картонной стеной не смолкая рыдает ребенок.
времени нет. я не верю, что будет весна -
усталость тягуче и сонно струится по венам...

осень назойливым нищим стоит у окна,
глядя, как я грею стылое сердце глинтвейном.


Романтика романтикой, а - не спиться бы так к чертовой бабушке. Мой "чистый" организм на алкоголь реагирует как-то чрезмерно влюбчиво - который день не могу себе отказать в бокале вина на ночь, чтобы хоть немного отпустило, расслабило внутри этот узел из тревоги и ожидания.

Невесомое

...это просто такой коктейль из хронической усталости и недосыпа, вишневого пива на голодный желудок и новеньких ботинок, в которых ногам так тепло и уютно топать по сырому асфальту, - кажется, если оттолкнуться сильнее, можно упасть прямо небо, кренящееся в закат над крышами одинаковых многоэтажек. Невесомое тело, невесомые мысли, и кто-то невидимый будто трогает легко и невесомо мое сердце, заставляя меня невольно улыбаться на ходу.

Замечательно бесполезно и бездумно прожитый день!.. Как отлив после долгого и тяжелого прилива, в котором я барахталась, тонула всю неделю, и который кончился вчера ночью неожиданным нокаутом - 45-тилетний Рой Джонс-Джуниор не разочаровал битком набитый зал, шесть часов кряду ожидавший этого боя. Необходимость "держать лицо" и "прилично" одеваться осталась там, во вчерашнем дне, вместе с диктофоном, обязательствами, разговорами и тревожным чувством, будто ты забыл что-то важное, и сейчас оно ка-а-ак прилетит тебе вдогонку.

А сегодня такая тишина внутри...

Небо полупрозрачное, истаивает к горизонту, редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь взвесь белесых облаков, расшвыривает охапками по тротуарам ветер - так и идешь, то в прохладной тени, то вдруг попадая в ворох солнечного тепла и света, брошенный ветром тебе в лицо.

Ничего не сделала за день, если честно - то не смогла даже внятно сформулировать список дел на сегодня, мысли какие-то непослушные, разбредаются, прикидываются чем-то иным, утрачивают смысл быстрее, чем успеваешь их поймать и "рассмотреть" хорошенько, подумать. Часов в пять проголодалась, вылезла из постели, дотопала до ближайшего паба - пока готовили картошку с овощами, успела вылакать полбокала вишневого и смешно опьянеть: когда тело любой импульс-команду от мозга зачем-то усиливает в разы, и вместо короткого жеста ладонью, убирающего челку со лба, к примеру, ты вдруг широко размахиваешь рукой посреди зала под понимающими взглядами посетителей. Посетителей, кстати, много - у нас День Города сегодня, я традиционно мимо всех и всяких народных гуляний на площадях и в парках, а до моего "спальника" шум празднеств, слава Богу, не доносится. Разве что завтра можно будет руфнуть высотку в соседнем дворе, чтобы посмотреть фейерверк в тишине и одиночестве на продуваемой всеми ветрами крыше.

...а если бы расстояние между нами равнялось только расстоянию между Москвой и Краснодаром, я могла бы сегодня взять билет на "самолет с серебристым крылом", и прилететь на целые долгие выходные, и ты бы меня грел и ни о чем не спрашивал. Очень трудно не думать об этом, не разрешать себе помечтать о том, как это могло бы быть: из разрозненной мозаики накопившихся наших случайных встреч подстегнутое алкоголем и усталостью воображение складывает картинки, от которых мне жарко в панцире кожанки, и приходится расстегивать ворот рубашки, подставляя горло холодным ладоням ветра. Мне нравится думать, что осень с тобой на двоих была бы совершенной - ровно такой, как нужно: состоящей из неуюта промозглых улиц и моих вечно ледяных пальцев и тепла твоих карманов, в которых их можно греть; из долгих одинаковых серых дней, сменяющих друг друга за стеклами подслеповато щурящихся желтым окон, за которыми нас было бы совсем не видно; из горячего дыхания, запекающегося на губах, если укрыться одеялом с головой, и узнавать друг друга наощупь, не подглядывая... И музыка - всегда. Может быть, сильнее всего в тебе меня цепляет эта твоя способность слышать и понимать мою музыку - такое важное для меня совпадение момента, ощущения пространства и времени здесь и сейчас, - и музыки, идеально дополняющей их. Вот ты вскидываешься, вбирая первые ноты, разлитые динамиками колонок, на пробу качаешь головой раз-другой, улавливая ритм, - и р-раз!.. Магия. Ты уже встроился, ты уже сам - музыка. Твоим пальцам безразлично на чем отбивать ритм, ты совершенно не замечаешь, как они убегают то на деревянную столешницу, то на спинку кожаного дивана, то на мои плечи и руки, когда ты притягиваешь меня для поцелуя. С тобой мне все время хочется кофе и курить - при том, что от кофе у меня чудовищно болит голова, а к сигаретам я не притрагивалась с 2003 года. Какие-то неведомо как затесавшиеся в подвалы сознания киношно-ванильные стереотипы, похоже, - но мне даже не стыдно за них. Мне с тобой ни за что почему-то не стыдно - может быть, в этом весь секрет.

Билеты, конечно, останутся некупленными, слова - несказанными, и завтра я снова буду "в норме" - громко и уверенно весь день говорить по телефону с людьми, привыкшими видеть и знать меня такой, монетизировать нечаянное умение складывать слова, смеяться чужим несмешным шуткам и носить платья и каблуки. А сегодня я мерзну, пью паршивый растворимый кофе, оставшийся в наследство от умотавшей на другой конец планеты сестренки, и невесомо отстукиваю ритмы нашей несбыточной осени на собственных коленках...

Гори, гори ясно.

...всегда нравилось это выражение - "живет так, будто жжет свечу с обеих сторон". Всегда думала, что это не про меня.
Я трусливый, тревожный и малодушный человек, не умеющий жить совсем, - и потому всегда инстинктивно выбиравший самые комфортные и безопасные тропинки, хорошо освещенные - чтобы свечу своей души жечь не приходилось вовсе. Ни с одной стороны.

Я вышла замуж в 21 год, повергнув в дикое изумление всех родных, друзей и знакомых, никак не ожидавших такого финта от меня - той, кому все так дружно и упорно пророчили великое (никто не знал, какое именно, правда) будущее. Вышла не по любви - по расчету. Нет, не по корыстно-материальному, не за кошелек вышла - за характер, казавшийся идеально подходящим для того, чтобы "спрятать" меня от жизни, которая меня пугала. За надежного вышла, за любящего - так, чтобы этой любви хватило на двоих. Ее и впрямь хватило - на долгие ** лет.

За эти годы я не написала ни строчки. Ни стихов, ни прозы, ни-че-го. Я так надежно спряталась в любовно выстроенном мирке из уютного быта, забавных семейных ритуалов и шуток, понятных нам одним, - что только совсем недавно сумела снова найтись. Сейчас - уже третий год - по нарастающей идет откат. Меня ломает и лихорадит, я пишу запоями, пью запоями, живу запоями - палю свечу с двух концов и мне впервые в жизни не страшно. Ничего не страшно, понимаете?.. такое нереальное чувство - когда неважно, летишь ли ты, или падаешь, потому что и так, и так - хорошо.

Малыш.

Невыносимо трудное это умение - отпускать, откреплять от сердца тех, кто рос в нем долгие годы. Трудное - и важное. Банально, но факт - чтобы птенец научился летать, чтобы встал на свое крыло, нужно вытолкнуть его из гнезда, выдворить, отпустить, будто выгнать - не оставляя выбора ни ему, ни себе, одним махом...
Иначе никак. Иначе - это уже не любовь, а собственничество - сколько я встречала таких историй, поломанных судеб, уродливых отношений родители-дети, в которых и те, и другие при жизни задушены насмерть необрезанной пуповиной. "Мама столько сделала для меня, жертвовала всем, а сейчас она уже пожилая, много болеет, я не могу ее оставить", говорит сорокалетний холостяк, и в глазах его тоскливая обреченность птицы, никогда не знавшей полета. "Я не смогу без тебя, останься, пожалуйста, помнишь, как ты нуждался во мне? теперь ты мне нужен, не уезжай, я умру тут одна!", говорит сыну-выпускнику Университета разведенная мама, и в ее голосе столько силы и своей правды, что он не может отказать, даже если все нутро его противится, чувствуя, что это нечестно, несправедливо по отношению к нему, что эта "любовь" отбирает у него что-то важное - право на свои взлеты и падения, право стать взрослым и сильным. Право летать.

...мне 11 лет, я худющая и голенастая, как жеребенок, смуглая-смуглая, бабушка зовет меня "цыганчонком" и каждый день готовит нехитрые свои вкусности, чтобы откормить любимую внученьку за лето - печет "хворост", лепит большие, сизые и некрасивые, но такие вкусные вареники с вишнями из палисадника за домом, утром приносит с базара желтый, масляно и сладко пахнущий домашний творог и сметану, которую на хлеб можно мазать ножом. Я валяюсь целыми днями на любимом диване, узком, покрытом неизменным кусачим шерстяным пледом, из которого я еще в садике повыдергивала разноцветные нитяные кисточки, - по десятому кругу перечитываю наизусть выученную домашнюю библиотеку, с удовольствием трогая знакомые обложки, вдыхая запах отсыревшей пыли, въевшийся в страницы, слушаю, как переговариваются диспетчеры железнодорожного вокзала в квартале от нашего домика, и гудят, разбегаясь в разные концы страны, товарные и почтовые поезда. Лето катится ровно, привычно, как всегда - только и разницы, что мама ходит по двору кутаясь, будто ей зябко в сухие степные плюс 28, пряча округлый живот под цветастой накидкой. Я уже несколько месяцев знаю, что у меня будет сестричка - это немножко боязливое знание, потому что совсем еще непонятно, как это, и чего ждать от таких перемен в моей нехитрой жизни одиннадцатилетки, но эти страхи не держатся подолгу в моей голове, разбегаются рваными облаками, и уже через минуту в душе снова солнечно и ясно - предвкушение радости греет меня в то лето. У меня скоро будет кто-то, о ком я смогу заботиться - кому, может быть, я буду очень-очень нужна... Я трогаю эту мысль осторожно, будто пробуя наощупь, и под сердцем становится тепло и как-будто щекотно.
У нас уже куплены билеты домой, на Север, где через полтора месяца мама должна родить мне сестричку - Настю, я уверена, что выбрала лучшее имя на свете, и мама не посмеет меня ослушаться в пользу какой-то там Алены, - в углу комнаты стоит пузатый чемодан и две сумки, набитые нашими вещами и гостинцами с Юга. В один из вечеров по телевизору вместо привычных позывных программы "Время" вдруг обнаруживается застывший какой-то непонятной картинкой экран и "Лебединое озеро" Чайковского. На следующий день не станет целой страны, в которой мы родились и жили. А через две недели, за пару дней до отлета, я, проснувшись утром, не обнаружу дома мамы - поначалу я совсем не испугаюсь, просто удивлюсь, но когда не получу внятного ответа от бабушки, странно прячущей глаза, и упрямо подсовывающей мне рогалик с молоком вместо простого объяснения, где же мама, - я вдруг разорусь и разревусь так, что до смерти перепугаю и ее, и своего тихого, болезненного дядьку, тенью бродящего по дому взад-вперед. Почему-то все это как-то свяжется в моей голове между собой, - "Лебединое озеро", ГКЧП, "президент заперт в Форосе", перепуганные лица взрослых, кутающаяся в шаль усталая мама, без конца "пробующая" чемодан на вес - "довезу, ничего!", и вот это бабушкино уклончивое молчание с утра... Ощущение какой-то непоправимой и страшной беды, о которой мне не хотят сказать, потому что все еще считают меня маленькой, навалится на меня, как плита, отрезая от сознания все слова, которые будет бормотать испуганная моей истерикой бабушка, - я нарыдаюсь до икоты, прежде, чем услышу "мама в больнице, все хорошо, у тебя родилась сестричка".

День, когда мы - я и Лешка, мамин брат, - забирали их из роддома, я помню в каком-то невообразимом 4D - звуки, запахи, ощущения, краски, всё!.. Мне в фойе роддома дали в руки большой теплый сверток, внутри которого было живое, махонькое, еле видное под всеми этими кружевами, и у меня в груди что-то оборвалось - такого ощущения р о д с т в а я больше никогда не испытывала в жизни - наверное, это что-то похожее на то, что чувствуют родители к своим детям, я не знаю. Нас так и сфотографировали - измученная, но улыбающаяся мама, невообразимо торжественный Лешка в выходном костюме с галстуком, и я, прижимающая к себе шевелящийся едва ощутимо конверт из одеяла и пеленок.

Потом будет много-много всего. Жизнь на кухне в постоянном запахе кипятящихся пеленок, потому что у нас еще однокомнатная квартира, и мою кровать больше просто некуда поставить; синие морозные полседьмого утра, когда нужно выныривать из сонного тепла, надевать холодный полушубок и бежать по скрипучим сугробам на "молочную кухню" за теплыми бутылочками с ватными пробками; беззубый улыбающийся рот и золотистый пушок на круглой головенке, торчащей из-за стенки первого манежа; цепкая маленькая ладошка с крохотными, будто кукольными, розовыми ноготками, никак не отпускающая мой палец, хотя мне давно пора бежать на уроки; сказки по вечерам, разыгрываемые разными голосами; хныкающее "на лу-у-чки-и!", когда идем гулять, - на ручках мою мелкую носили все мои первые ухажеры, такое вот им было испытание на силу чувств! )) Будут первые секреты, рассказанные мне, не маме; первые уроки разлук, когда я уеду учиться в Краснодар, а она останется дома и займет "мою" комнату - но так и не решится убрать из ящика стола мои старые кассеты со вкладышами, надписанными синей шариковой ручкой; первые звонки по сотовому - они у нас появятся чуть ли не одновременно, чудо техники, офигеть что такое - возможность застать человека где угодно! - "Ди-ина! Ну скажи маме! Она меня вообще гулять не отпускает!"

А теперь она спит в соседней комнате - совсем уже взрослая, красивая, умная, хорошая моя сестренка, все так же пахнущая родным и теплым сквозь любые дорогие духи, и рано утром я буду обнимать ее на прощание, отпуская на долгие, бесконечно долгие полгода в чужую страну - в ее собственную жизнь, набираться опыта, совершать свои ошибки и завоевывать свои победы, искать свое место в этом мире, учиться летать самостоятельно... И все, что я могу сейчас сделать для нее - это только отпустить, разжать объятия - и отпустить, потому что иначе никак - потому что это и есть любовь. Растить, вкладывая все, что имеешь - а потом отпустить и молиться, чтобы этого оказалось достаточно для полета...

Пусть у тебя все и всегда будет хорошо, моя маленькая. Ты мне очень-очень нужна - но не рядом, а - счастливая, сильная, и крылатая! Я всегда у тебя есть.
Семейное предание гласит, что мои родители познакомились на танцевальном вечере для строителей Яванской ГЭС. Мама, с отличием окончившая Краснодарский Политех, по распределению отправилась в солнечный Таджикистан осваивать профессию инженера-теплоэнергетика на практике, по приезду незамедлительно обзавелась целым отрядом ухажеров - интернациональным, как любая советская стройка, - но выбор делать не спешила, мороча голову всем сразу )
И вот на этой "исторической" для меня "дискотеке" она и встретила моего будущего папу. Ну, как встретила - увидела. Еще точнее - услышала.
Папа возвышался над танцплощадкой, восседая за сверкающей тарелками ударной установкой, и казался маме этаким божеством, рассыпающим звуки в зал щедрою рукою. Он был высок, длинноволос (но в пределах, допускаемых линией партии, конечно), носил крашенные синькой джинсы и лихо вертел длинными пальцами барабанные палочки в перерывах между хитами ВИА. Дальнейшее было предрешено )

В детстве эта история не производила на меня никакого впечатления - папа был для меня фигурой столь же мифической, как Дед Мороз или фараон Египта, скажем, а словосочетание "ударная установка" вызывало в детском воображении самые причудливые картинки, этакую смесь африканских тамтамов из какого-то мультика и почему молота с наковальней )
А в 7-м классе я как-то разом заболела рок-музыкой - болезнь развивалась стремительно и впоследствии оказалась неизлечимой, а тогда я просто провалилась в этот, открывшийся мне внезапно мир, как Алиса в кроличью нору: опостылевшая школа была заброшена окончательно, утром я делала вид, что собираюсь на уроки, и как только за мамой закрывалась дверь, я гасила в квартире свет и заваливалась обратно на диван. Новенький двухкассетник призывно мигал зеленым в темноте, кнопка "плей" податливо утапливалась до характерного щелчка, динамики вздыхали, оживая, и день пролетал совсем незаметно, наполненный музыкой и новыми смыслами. Кинчев, Цой, Шевчук, Бутусов, Башлачев, Григорян, Летов, позже - Шахрин, Чиграков, братья Самойловы...
Это было как до того - с чтением: настоящий запой, открытие, от которого невозможно оторваться, невозможно заставить себя вынырнуть обратно вовне, в реальный мир за стеклами окон, который чего-то там ждет от тебя - "чтобы я встал, оделся и пошел, а точнее побежал" (с)
В школе молчаливую хмурую отличницу, регулярно выигрывающую Олимпиады по всем гуманитарным предметам, искать не стали, мама тоже прожила тот год в счастливом неведении, проблемы грянули только летом, когда по итогам года меня и аттестовать-то было нельзя - пропущено было больше половины уроков. Ну, эту проблему разрулить оказалось нетрудно, я сдала какие-то экзамены-контрольные каким-то дядечкам-тетечкам из гороно, и все - а вот лето, последовавшее затем, оказалось переломным. Для мамы - "адовым" )
Я обстригла длиннючие, ниже поясницы, волосы (мамина гордость и непреложное требование хореографической школы, в которую я ходила с 6-ти лет), - обстригла радикально, затылок под машинку, челка ершиком, - бартерные "Монтана" были изрезаны и исписаны разноцветными шариковыми ручками, превратившись в мою собственную "стену Цоя", а из ненужного кожаного плаща отчима была пошита в местном ателье отличная косуха, в которой мои тщедушные плечи навевали мысли о суровых воинах ) Осень и 8-й класс я встретила во всеоружии, в общем.

В подростковом мире законы физики не работают в принципе, так что одноименные заряды там обычно притягиваются, а не отталкиваются - за пару недель своей новой жизни я как-то незаметно обзавелась компанией таких же джинсово-кожаных, в самодельных клепках и болтах, сутулых, с руками и табачными крошками в карманах, у кого всегда можно было взять переписать новый альбом Алисы или старый квартирник Кино. Мы тусовались по подъездам и у Вечного Огня, по кругу ходила гитара, подбирались аккорды к вечному-любимому - "Группа крови", "Солнечные дни" (особенно актуально для городка на Севере Ханты-Мансийского АО, надо сказать), "Апрель", "Перемен".

Через год из всего этого сложилась группа с оригинальным для того времени названием Fucktor ) Случился маленький мальчик из хорошей семьи на полголовы ниже меня ростом, первая любовь, да много чего еще - но главное, случились барабаны.
Я ходила на все "репы" мальчишек и их старших товарищей - группа "Простой", я вас помню и люблю! - и никто понятия не имел, чего, на самом деле, ради. Пока парни джемовали на гитарах, я млела в углу большущего кожаного дивана, поплывшая от тепла после мороза и глотка неизменного "ерша", глядя, как пляшут барабанные палочки над том-томами и "чайной" в руках сменяющих друг друга ударников. Вечно молодой и вечно пьяный Серега Дубинин оказался легкой мишенью, хоть и ненадежной - через раз пропускал наши "тайные встречи", на которых учил меня простым битам и про которые не смел даже пикнуть кому-то под угрозой кастрации в ручном режиме. Но для счастья хватало и этого, этих нечастых уроков, - до сих пор помню застарелый запах курева нашей "каморки, что за актовым залом", желтый свет ламп, морозный синий воздух из открытой настежь форточки, ледяные серегины пальцы, поправляющие мой хват, и совершенный, запредельный восторг, ознобом стелющийся по коже в тот миг, когда разрозненные удары вдруг складывались в единое целое, в новый бит, и установка оживала, урча, как большой умный зверь, под моими руками.

Это чувство - одно из лучших ощущений в мире для меня, наряду с сексом, управлением любым ТС (от самолета до мотоцикла), морем и стихами, идущими горлом безо всякого моего участия. Полузабытое чувство, которое сейчас возвращается в мою жизнь спустя страшно сказать, сколько лет, делая меня все такой же счастливой и беззаботной - я приезжаю на урок на час раньше, чтобы просто послушать "репу" совсем других уже парней, и остаюсь на пару часов дольше, чтобы сидеть на полу с девчонкой-школьницей, на пару отрабатывая клятый ап-даун на пэдах и смотреть, как летают палочки над том-томами и хэтом в руках моего учителя. И все чаще вспоминаю папу, когда еду обратно домой, уткнувшись носом в окно такси, следя, как город усеивается размытыми желтыми кляксами фонарей. Может быть, некоторые семейные легенды не лгут...
Когда реальность вдруг начинает сыпаться карточным домиком, обнаруживая свою иллюзорность и ненадежность, психика врубает механизм защиты, "выключая" тебя из происходящего. Сидишь этаким невовлеченным зрителем, наблюдаешь, как взрываются дома и падают самолеты, и не чувствуешь ни-че-го.

Среди поездок в больницу и маминых жалоб, среди тотального одиночества и собственного неумения пожаловаться хоть кому-то, среди необходимости искать деньги, продавать квартиру, брать кредиты, платить по счетам, кормить кота, писать сценарий новогоднего корпоратива и тащить на себе херову кучу сомнительных обязательств перед какими-то людьми, - среди всего этого гребаного хаоса, в который превратилась моя жизнь за несколько дней, я слушаю Цоя и верю, что все еще будет хорошо.
"Может будет день, может будет хоть час, когда нам повезет" (с.)

И езжу заниматься на ударных, выбрав из кошелька все до копейки, последнее, буквально - потому что "когда не за что держаться - держись за палочки, чувак".
Держусь.
Устала.
Хочу в Москву.
И чтобы было кому позвонить среди ночи, когда совсем паршиво.

О невозможности.

...вчера была в гостях - четыре часа кряду пили терпкое абхазское вино, привезенное из отпуска гостеприимными хозяевами. Муж - мой бывший, с которым прожито страшно сказать сколько лет, по сути - вся моя взрослая жизнь, - и его нынешняя жена. Знакомились (с ней, не с ним, понятное дело), общались - с обоими, в общем, не было даже неловко - разве что, может, шутили чуть больше, чем следовало бы, да смеялись этим нехитрым шуткам чуть громче, чем они того заслуживали. А в целом - и впрямь хороший вышел вечер. Не исключено даже продолжение банкета в виде неожиданно наклюнувшегося совместного бизнес-проекта. Но не об этом сейчас хочу. О другом.

О горечи. Той самой, которая в конце лета всегда, которой по ночам в августе пахнет, тянет в окно - не просто прохладой, но предчувствием осени, неизбежностью ее прихода. Осознанием невозможности вечного тепла...

Тот же привкус остался на языке после выпитого в этом доме бокала вина.
Я смотрела на О. - и сердце сжималось от жалости: приблудный кот. Чужой здесь. Которого сердобольные люди подобрали на лестнице в подъезде - "гляди, он явно домашний, видишь, какой чистый, ухоженный!" - и принесли к себе. И вот он обживает, как умеет, "новый дом" - спит на светлом красивом диване, уже знает, где миска и туалет, уже тычется лобастой башкой в ладонь за лаской, вписывается в пространство и уклад, в порядок вещей, царящих здесь, и отзывается на новое имя... Только иногда успеваешь подсмотреть, каким больным вдруг делается его взгляд - полный нутряного, животного знания - это не навсегда. Не оставят. Не приживется. Слишком взрослый. Слишком - уже, сразу и насовсем - чужой. Каким бы ни был хорошим...

Я не знаю, как не расплакалась - от таких, навылет пробивающих меня, вещей, удержаться обычно невозможно, слезы просто вскипают под веками и перехлестывают через край. Так жалко нас всех, Господи. Переломанных, старых, выжатых, выброшенных, пытающихся жить заново, пытающихся нескрести в изношенных сердцах достаточно веры в то, что все еще может случиться, сбыться для нас - еще раз. Снова.

В этот вечер осознание невозможности этого пришло так остро и так полно, что я сдалась ему без боя - приняв всем своим существом. Нет. Не будет этого. Ни для кого из нас. Мы - обломки целых вещей. Ничего другого из нас не склеишь, не создашь - ничего стоящего, ничего настоящего.
Мы прожили вместе больше десяти лет - срастаясь, врастая друг в друга, становясь чем-то единым. Мы упали и разбились. Это же случилось когда-то с Г., его женой - брак, двое детей, развод, осколки в мусорном ведре. Тому, кто сегодня занимает мое сердце и заставляет его биться быстрее, - почти сорок, и он тоже - обломок дважды севшего на рифы корабля. Как собрать из нас что-то целое?!.. Из куска драного одеяла и осколка фаянсовой вазы, из поношенного башмака и треснувшей пластинки, из обломка деревянного кресла и отвалившейся дверной ручки?.. Невозможно. Не-воз-мож-но. Мы обречены на провал.

Эти наши попытки, господибоже, жалкое зрелище. Жалкое - не в смысле ничтожное, в буквальном - жалко, больно смотреть, как мы силимся, пыжимся, тянемся, как тычемся друг в друга зазубренными краями, пытаясь совпасть, сойтись, стать единым - стать снова цельным, целым, живым!..

Как он сидел там, на этом диване, в старой майке, купленной еще "нами", еще в другом городе, в другой жизни, - как он искал ее взгляда и одобрения, как он хотел ее любви... Какое неутолимое одиночество у него в глазах стыло - безнадежное, из самой глубины, знание - это не навсегда. Лето закончится, наступит осень.

А осенью выживут не все. У кого-то уже не останется на это сил - и тепла собственного сердца, исчерпавшего ресурс веры и надежды. Ну, той самой, - помните? - когда и впрямь легко было всерьез говорить друг другу "если ты уйдешь раньше - я уйду за тобой, я без тебя не смогу, мне без тебя - не надо", и быть святыми в своей искренности.

Так уже никогда не будет. Ни с кем из нас.
И это на удивление легкое осознание - которому не противишься даже, так же, как смене времен года - немного грустно, но это светлая грусть, потому что - ничего не поделаешь. Законы Вселенной.

Прости меня, мой хороший человек, за то, что мы оба - обломки друг друга. Прости, что мы не жили долго и счастливо и не умерли в один день, как хотели когда-то. Прости, что теперь так безнадежно и неприкаянно нам доживать - в чужих домах и на чужих диванах. Может быть, когда-нибудь в другой жизни нам дадут еще одну попытку стать чем-то бОльшим, чем ты и я, - стать "нами".